По характерным признакам Чернобыльская катастрофа вполне соответствует понятию «война». Чернобыль — это человеческие жертвы, оставленные территории, невосполнимые материальные потери, беженцы...

Есть, однако, и существенная разница. Любая война рано или поздно кончается, уходит в прошлое, становится историей. Отстраиваются пепелища; там, где были минные поля, вновь колосится пшеница; военное поколение сменяет поколение мирного времени. С Чернобылем иначе. Никто не возьмется прогнозировать, когда он наконец-то станет историей. Зона отчуждения, охватившая немалую часть территории нашей страны, и через более чем два десятилетия с момента катастрофы остается такой же непригодной для жилья как Северный полюс или космос. Ни один специалист, заботящийся о своей репутации, не назовет время, когда сюда смогут вернуться люди. Обычные люди. Тех же, кто обитает в «зоне» сегодня, следует безоговорочно отнести к категории экстремалов. Кстати, те, кто находится там по службе, без всякой иронии называют себя «сталкерами», по аналогии с героями культового фильма Андрея Тарковского, поставленного по знаменитой книге братьев Стругацких.

Мало сказать, что Чернобыль — надолго. Есть подозрение, что навсегда. Наш известный художник Гаврила Ващенко, посетив родную полесскую деревню после того, как ее накрыло чернобыльское облако, сделал неутешительный вывод, что его малая родина обречена и более не возродится. По словам художника, даже в войну, даже в труднейшие послевоенные годы в людях жила уверенность, что жизнь наладится. Теперь же в деревне остались только старики, доживающие свой век. На месте их держит лишь желание быть похороненными в родной земле. Молодежь здесь ничего не держит. Кто мог уехать — уехал. Молодежь не верит пропагандистским утверждениям, что радиация «в норме», что угроза жизни и здоровью миновала, что «Чернобыль — нормальное место для работы». Кстати, в прошлом году многих минских студентов привело на площадь, в палаточный городок, среди прочего, и озвученное намерение власти распределять молодых специалистов на работу в Чернобыльскую зону.

С самого начала на государственном уровне масштабы трагедии, имеющей точкой отсчета 26 апреля 1986 года, сознательно замалчивались. Средства массовой информации извещали население не о катастрофе, а всего лишь об аварии. Будто взрыв на энергоблоке АЭС можно поставить в один ряд с дорожно-транспортным происшествием или поломкой канализации. Тогдашний глава государства Михаил Горбачев удосужился обратиться с телевизионного экрана к стране по поводу трагических событий лишь спустя две недели после взрыва. Между тем, даже неспециалисту было понятно, что в Чернобыле случилась беда даже не национального, но планетарного масштаба. Сущность события поразительно точно определил поэт Владимир Некляев в поэме «Зона»:

Я не парушаў, хоць знаўся з віною

Ні чалавечых, ні Босскіх законаў.

...зона...

Чарнобыль дыхнуў за спіной

Вогненнай пашчай дракона.

Знаю, дракона чапляю дарма.

Тут параўнанняў ніякіх няма,

Нават міфічных.

У шапіто

Месца дракона, каб ён не лайдачыў.

Чулі,

казалі вы слова

н і ш т о?

Я гэта слова бачыў.

Гэта — як Бога няма.

За яго

Цэзій,

Плутоній,

Стронцый.

І ні для чаго,

І ні для каго

Сонца.

Зона —

як страта цяжарная Стратай.

Просяцца хаты: хоть клямку пакратай!

Самі — пад ногі — сцежкі — як змеі..

Той, хто праз гэта стане вар’ятам, –

Паразумнее.

Чыстая смерць.

Без ніякіх прыкмет.

Пуста.

Чарнобылем пахне Сусвет.

Поэма написана в 1986 году. Можно сказать, по горячим следам, но с видением перспективы, с взглядом в будущее. Поскольку именно такое, символическое, понимание Чернобыля утвердилось позднее и доминирует в нашей культуре по сей день: Чернобыль для многих стал воплощением Откровения Иоанна Богослова, звездой Полынью Апокалипсиса. А первыми белорусскими художниками, обратившимися к теме Чернобыля непосредственно после взрыва на АЭС, были молодые в то время Владимир Кожух, Николай Цудик, Виктор Барабанцев и Виктор Шкарубо. Они по собственной инициативе посетили «зону» и зафиксировали свои впечатления в живописи и в графических листах. Эти работы были представлены на выставке в Минске. Затем, когда Беларусь обратилась за помощью к мировому сообществу, они демонстрировались в Нью-Йорке, в штаб-квартире ООН.

Документальную ценность представляет также чернобыльский цикл живописца Виктора Шматова. В зону отчуждения он выезжал как сотрудник Академии наук в этнографические экспедиции. Их целью было выявить в брошенных деревнях и сохранить для будущего памятники материальной культуры Полесья, атрибуты крестьянской жизни, произведения народного творчества. Правда, эти экспедиции несколько запоздали. По покинутым деревням уже успели пройтись мародеры. Шматов, как и упомянутые выше художники, зафиксировал на своих холстах приметы запустения — заколоченные хаты; заросшие травой дороги, по которым никто не ходит; стаи одичавших собак, пустозелье в человеческий рост.

Ряд символических картин посвятили Чернобылю Алексей Марочкин, Гаврила Ващенко, Михаил Савицкий. Лично мне особенно близки полотна Марочкина конца 80х — начала 90х годов: «Хадора», «Планета Полынь», икона «Маці Божая Ахвяраў Чарнобыля». В них чернобыльская катастрофа предстает национальной драмой Беларуси. Для большей выразительности в картинах (икона не в счет — здесь канон) Алексей Марочкин прибегает к несвойственной на тот момент для нашего искусства, но действительно отражающей характер трагического явления, стилистике сюрреализма («сверхреальности»). Свои мысли о Чернобыле художник выразил не только в живописи, но и в поэзии:

Сёньня — самотны настрой.

Сёньня ў душы маёй смутак.

Настрой — што гаркавы настой

Нашай бяды і пакуты.

Сёньня — Чарнобыльскі шлях.

Сёньня — стаім у маўчанні.

Слёзы на нашых вачах.

Хтось не дажыў да світаньня.

Божа! За што такі лёс!

Божа! Хто ў тым вінаваты!

Хто ж на нас пошасьць прынёс?

Хто разбурыў нашы хаты?

Ведаем кожнага ў твар.

Ім паратунку не будзе.

Бачыш, на небе пажар.

Бачыш, ідуць нашы людзі.

Божая Маці, даруй.

І захіні нашых дзетак.

Цяжка адольваць гару

Сьцёжкай, дзе церні.

Без кветак.

Широко известен чернобыльский цикл Михаила Савицкого. Среди специалистов нет единого мнения в отношении этих картин. Кто-то считает их одной из вершин творчества нашего мэтра, кто-то думает иначе. Но в любом случае, эти произведения представляют ценность как документ времени.

Хотя катастрофа на Чернобыльской АЭС стала для Беларуси своего рода «моментом истины», определившим судьбу страны и народа как минимум на ближайшее столетия, это событие и его последствия отражены в весьма незначительном (явно не соответствующем историческому масштабу) количестве произведений искусства, созданных, к тому же, не по заказу. Чернобыльская тема (в отличие, скажем, от широко поощряемой темы Великой Отечественной войны) не является приоритетной в культурной политике государства, не имеет государственной поддержки. Это обстоятельство говорит о многом. Белорусское государство в одиночку решить чернобыльскую проблему не может, а также не может и рассчитывать на действенную помощь мирового сообщества — поскольку в результате недальновидной политики оказалась в международной изоляции. Точнее, в самоизоляции. А раз так, то зачем через искусство привлекать внимание общественности к проблеме, которую власть решить, похоже, не способна? К тому же руководство страны, обеспокоенное проблемой энергетической безопасности, всерьез намерено осчастливить Беларусь собственной атомной электростанцией. А сделать это можно, лишь вытравив из общественного сознания «чернобыльский синдром». Так что лишний раз напоминать стране о Чернобыле власти совсем даже ни к чему.

Таким образом, картины Марочкина, Шматова, Савицкого, стихи Некляева, произведения иных наших авторов по названной теме — это «глас, вопиющий в пустыне». Пустыней же в данном случае является населенная десятимиллионным народом страна под названием Республика Беларусь.

Петр ВАСИЛЕВСКИЙ.Минск