О главном герое своего бестселлера «Христос приземлился в Городне» Владимир Короткевич писал, что это человек из тех, о ком принято говорить «он пришел не в свое время». Ему было бы куда комфортнее в иной эпохе, а может даже — в иной стране: там бы его поняли, его таланты были бы востребованы, а душевные терзания — вознаграждены. «Но куда пришел, там и останешься» (в смысле — «где родился, там и сгодился» и/или «там хорошо, где нас нет»), заключает писатель. Жить, любить, бороться надо здесь и сейчас.
Эти слова применимы к жизни и творчеству самого Короткевича. Свойственный ему романтический взгляд на прошлое Беларуси (однако, не в ущерб исторической и художественной правде) вполне бы соответствовал менталитету читательской аудитории XIX века. А ярко выраженная любовь к конкретной земле, где, по словам Скорины, «по Божьей милости родился и вскормлен», нам, его потомкам, гражданам суверенного европейского государства (не маленького, но и не большого), понятна лучше, нежели современникам Короткевича — мыслящим себя в масштабе евразийского гиганта, разлегшегося на «одной шестой» суши, от рождения склонных к гигантомании и через это подчас забывающих о «малой родине». Для Короткевича же так называемая «малая родина» по имени Беларусь вмещала Вселенную и даже больше. Здесь был его Иерусалим и Вавилон, его рай и ад.
Владимир Семенович прожил 54 года. Родился в 1930-м, в Орше, учился в Киеве и Москве, учительствовал; писал прозу и стихи, пьесы и киносценарии; много путешествовал по тем местам, где жили герои его произведений. Умер в 1984-м. Классиком был уже при жизни, после смерти стал эпохой. Человек высокого вдохновения и огромной работоспособности, Короткевич всегда был настроен на сверхзадачу. Он мысленно внедрялся в неизвестное, кажущееся недосягаемым, расширяя тем самым сферу реального. Граница его творческих устремлений всегда проходила по горизонту. Может, поэтому главное произведение своей жизни он так и не дописал... Я имею в виду роман-трилогию «Колосья под серпом твоим».
Это эпопея, посвященная судьбоносному событию белорусской истории и одному из важнейших европейской — восстанию 1863-1864 годов. В 1962-1964 годах Короткевич написал первый (в двух книгах) том трилогии. Книга вышла в свет в 1965-м. В ней охвачены события до 1961 года. В ней главный герой, Алесь Загорский, шляхтич, представитель элиты, которому при его деньгах и социальном статусе должно быть хорошо при любой власти, приходит к осознанию единства своей судьбы с судьбою родины и народа. В ней происходит его знакомство с будущим руководителем восстания Кастусем Калиновским. Книга завершается отменой крепостного права в Российской империи, не принесшей крестьянству реальной свободы, и подавлением социальных волнений в Варшаве. Бессмысленная жестокость царского режима сработала как детонатор еще более мощного взрыва. Идея восстания обрела плоть и кровь. До последних дней своих Владимир Семенович не оставлял мысли продолжить и завершить эпопею.
В 1981 году была опубликована повесть «Оружие» (написана в 1964). Это своего рода ответвление романа или же эскиз следующего тома. Алесь Загорский приезжает в Москву, чтобы раздобыть оружие для повстанцев. Поскольку оружие, как отмечает автор, в библиотеке не купишь, герою приходится общаться с Москвой криминальной, с малосимпатичным людским контингентом. Описания жизни московского «дна» были настолько шокирующими, что кое-кто был готов обвинить Короткевича в русофобии. На что автор предусмотрительно заявил в предисловии повести, что каждое свое слово он может подтвердить ссылкой на произведения российских литераторов и материалы российских архивов. Это произведение так и осталось эскизом, не трансформировалось в продолжение эпопеи.
В 1977 году «Колосья...» вышли в русском переводе. В конце книги автор поместил эссе-послесловие. Оно начинается словами: «Пока что это конец книги. Пока что, и одновременно, не конец. Начало. Конец книги это потому, что мне страшно приступить к ее окончанию. И начало потому, что мне нельзя эту книгу не окончить». Далее автор просит читателя не упрекать его за то, что он задержал продолжение «Колосьев…». Он объясняет задержку тем, что полюбил выдуманных им героев, сжился с ними, и ему жаль посылать их на смерть. А надо! Ведь в жизни было именно так: восстание завершилось эшафотом. «А вам было бы не жаль? Так потерпите немного. Дайте собраться с силами. Потому что не сделать этого тоже нельзя. Иначе их святые тени останутся не оплаканными и не отомщенными».
Завершается это обращение к читателю словами: «Будьте счастливы, если только это счастье не покупается ценой самого важного в мире: ощущения в себе Человека. И на этом пути, тяжелом и трудном, да поможет вам ваша совесть. Если это будет так — то мы все скоро еще встретимся». Потом были новые книги, но эта так и осталась недописанной.
Самое простое (даже скажу, примитивное!) объяснение «незавершенки»: взялся автор не по себе дерево валить. Не справился с материалом…
Но это не так. Первый том «Колосьев…» высоко поднял престиж нашей литературы в глазах читателей, привыкших к тому, что белорусские авторы неуверенно чувствуют себя за пределами круга военно-колхозно-производственной тематики. Первый том дал объективным аналитикам основание ставить нашего Короткевича в один ряд с польским классиком Генриком Сенкевичем и даже с великим россиянином Львом Николаевичем Толстым.
Завершенная трилогия, по их мнению, должна была стать для белорусов тем, что «Война и мир» есть для россиян, а «трилогия» Сенкевича («Пан Володыевский», «Огнем и мечом», «Потоп») для поляков. Кстати, «Война и мир» — тоже своего рода незавершенка. Это произведение должно было стать началом цикла романов о судьбе России. Лев Николаевич думал вывести героев войны 1812 года на Сенатскую площадь, сослать в Сибирь, потом вернуть домой, увидеть их глазами Россию в некотором смысле новую, но со старыми (вечными?) проблемами... Тоже не успел...
Я думаю, что, осознавая грандиозность задачи, Владимир Короткевич стал перед дилеммой. Уйти в эпопею, как в монастырь, не отвлекаться на стихи и рассказы, пьесы и сценарии, оставить публицистику — работать исключительно на будущее; на книгу, которая станет «библией» нации. Либо... готовить, воспитывать читателей, расширять аудиторию, способную адекватно воспринять его главную книгу. А для этого, по-прежнему, подобно журналисту, подчиненному сумасшедшему ритму ежедневной газеты, постоянно видеть перед глазами чистую «полосу» и наполнять ее белорусским текстом. Наполнять образной конкретикой (стихи, рассказы, публицистика...) конструкцию белорусской национальной идеи. А то ведь может получиться, что и книга будет, да читать некому...
Ну а к «Колосьям…» автор думал возвращаться по мере возможностей — в надежде на появлении молодой творческой смены, которая займется разработкой того, чему Владимир Семенович заложил основу. В общем, жить не в будущем и где-то, а здесь и сейчас. И пусть будет, что будет.
Вышло так, что при жизни Владимиру Короткевичу «передать знамя», а вместе с ним и творческую «текучку» было некому. «Колосья…» остались недописанными. А о том, насколько сегодня в нашем государстве востребована национальная идея, на которую работал великий писатель; патриотизм без купюр, любовь к Родине без политической конъюнктуры, говорит следующий факт. С обретением независимости в Республике Беларусь была создана собственная, взамен советской, наградная система. Одной из высших наград нашей страны в начале 90-х стал орден Кастуся Калиновского. Потом эту награду тихонько, без обсуждения, ликвидировали. Теперь ордена Калиновского в нашей стране нет. Те, кто вычеркнул его из списка государственных наград, Короткевича вряд ли читали. Возможно, они воспитывались на «стихах Быкова».
Правильно писал Владимир Семенович: будьте счастливы, но не за счет утраты человеческого достоинства. Для белорусской нации эти слова актуальны.
Петр ВАСИЛЕВСКИЙ.
Минск